На хороших условиях парктроник для всех клиентов.
             Электронный журнал BioDat

ЧЕТЫРЕ ДНЯ

Михаил Садовский

Первый

                Чтобы одолеть свои неприятности, настроение, созданное этими неприятностями, надо приехать сюда, всё равно как, лучше на электричке, и пойти одному... Одному, без никого, огибая посёлок по кромке жиденького леса, спускающегося по склону к ручью.
                Он осторожен – деревья точно знают, докуда доходит в половодье вода, и не спускаются за эту черту, а если случается чрезвычайный паводок, вроде прошлогоднего, вода не стоит долго на такой высоте, куда загнал её поток, бегущий сверху, непомерно наполненный обильным снегом и чуть приторможенный ниже километра на два неожиданным оползнем и лесоповалом... опушка выгибается дугой, словно намокшая юбка склонённой к ручью полощущей бельё женщины, а тропка незаметно свивается на низине наискосок влажного луга, тонущего в разнотравье и опъяняющего клеверным духом.
                Здесь редко ходят, и потому чуть заметное углубление тропинки щетинится по всему пути волосками новой травы, а в одном месте ныряет в неожиданную лужицу с ярко-жёлтым дном, обрамлённым чёрным сочным ободком то-ли чернозёма, то-ли торфа... чёрные крапинки отрываются и плывут чуть заметно, подчиняясь непонятно какому потоку, может со дна вверх вместе с прогретой солнцем водой. Надо снять туфли, стянуть носки и босиком пройти по щекочущему под водой наждачку песка, оставляя за собой возмущённую и быстро успокаивающуюся чёрно-бурую жижу... уже через минуту, пока будешь стоять на мягкой, то что называют, мураве, закинув назад голову с зажмуренными глазами, вода снова очистится и спокойно поглотит твоё вторжение. А когда обернёшься и снова взглянешь на её сверкающую гладкую поверхность, обнаружишь сквозь её тонкий слой на дне чёрный барельеф своей ступни, образовавшийся по воле неведомого пуанталиста.
                Рой толкачей, чуть ты остановился, завьётся над тобой, и ты невольно нырнёшь в это сито, а оно не отпустит тебя и будет зыбко опережать ещё несколько шагов, реагируя на взмахи руки с ботинками, меняющимся абрисом и перемещающейся полупрозрачной плотностью...
А дальше вода... ещё пятнадцать шагов: обломившийся бережок со смывом песка прямо в ручей, неслышимо галдящий прозрачными пескариками и неугомонными плавунцами, умудряющимися скакать по поверхности, не замочив свои коленчатые, неестественно длинные для такого крошечного тельца ноги...
                Как-то незаметно напряжение потерялось по дороге сквозь все эти немудрёные препятствия... то-ли стесалось ими, растворилось в воде, застряло в сите, оползло в обволакивающей ступни траве, улетучилось с лёгким дуновением, возникшим от ходьбы, рассеялось под ласковым шепотом нависших над ручьём прутиков ивы и краснотала, потеряло облик и образ от ослепляющих отражений и разрезающих их водяных бесстрашных стрекозок, которым отпущен всего один день жизни! Ты это знаешь...
                И никакая философия тебе не нужна, ни утешения, ни обещания, что всё сбудется, а что-то забудется, что всё уладится и устроится, что... просто радость необъяснимая, а потому и незаменимая заступит на место всего прочего, наполнит каждую клеточку, проветрит каждый закоулочек от многодневного угара... вот этот день кончается, а ты жив и знаешь, что ночь тоже твоя! Упадут в поток эти мот`ыльки, и никто не заметит, что их нет, потому что прилетят новые, и ты будешь снова смотреть на них... смотреть, смотреть, смотреть, как сейчас... потом на звёзды, когда они начнут плескаться в воде, и ни о чём не думать! Ни о чём!
                Только вдруг потревоженный на миг двумя рыбаками, пришедшими на зорьку с удочками наперевес, стульчиками и сумкой, из которой торчит горлышко бутылки, улыбнёшься и покачаешь головой – неужели так просто попасть в эту пастораль без намёка на вычурность и претензию? А всего надо сесть на электричку...
                Но надо знать, где сойти! – начинает червоточить мысль. – Стоп. Это не здесь и не сейчас. Это совсем другая жизнь. Другая планета, где... то и та, от чего ты попробовал оторваться, чтобы доказать себе, что останешься жив, не сойдёшь с ума и... не пожалеешь.

Второй

                Главное не сбиться с колеи. Собака движется неестественным скоком, как горный козёл, у которого передняя и задняя ноги с одной стороны туловища короче, чем с другой – иначе он не сможет скакать по крутым склонам. Так смешно она подгребает хвостом и всё же не может достаточно сильно прыгнуть, чтобы выбраться за снежный бруствер на покрытое хрусталём наста поле.
                Чёлка рыжих лучей от закатного солнца неудержимо скользит по лишённой трения настовой поверхности. Можно, кажется, обхватить её пальцами, прижать к ладони, чтобы оставшиеся на воле концы пучка мотались туда-сюда и щекотали руку с тыльной стороны, запястье и склонившееся к ним лицо... как это было всего лишь сегодня утром... когда казалось, что нет воли самому оторваться от рыжей терпко пахучей пряди волос, а любая сила, одолевшая твоё нехотение разлучаться, так и не добьётся этого, а лишь сокрушит и искорёжит двух слившихся в единое целое людей, и разорвёт неразумно и безжалостно не по богом определённым им границам...
                Для чего это? Чтобы соединиться снова? А этот рыжий пожар в небе, на снегу, и рыжие опадающие в длинном прыжке бока любимой собаки? Что неслучайного в этом, в этих совпадениях цвета?
                Он тянется издалека, из самого детства, сползший с бронзовых сосновых стволов на белоснежные протоки меж деревьев, карабкающихся на крутые склоны сопок, потом соскользнувший по ним к серо-голубому отшлифованному буранами льду, замуровавшему реку... и... дальше скользящему по этой бесконечной полупрозрачной змее, дальше, дальше, дальше, прижимаясь к ней, впитываясь в неё, смешиваясь с ней цветом, и вдруг упирающийся в дымчатое пространство, объединяющее небо, белоснежные закраины, рыже-серо-голубое платье реки и покрывающий всё это балахон сумерек.
                Тогда проявлялись на безжизненном небе планеты, звёзды, выкорчеванный из студёного воздуха рожок месяца... но память хранит не это: только рыжий цвет заката и потом грохочущих букетов, вырывающихся из пушечных стволов и озаряющих небо...
                Потому ли от этого рыжего цвета так жарко стало на сердце много лет спустя? Так жарко, что он выжигал всё, не зная ни выбора, ни пощады, и, оказалось, что рядом с ним невозможно находится долго, как перед раскрытым жерлом домны, расплавленной струи, льющейся в ковш и рассыпающей звёзды горячих искр, прожигающих любую преграду... невольно закрываешь глаза,  заслоняешься, отступаешь назад, руководимый инстинктом (?), желанием (?), разумом (?)... неизвестно, но только стремящимся прочь от этого неравновесия самосожжения.

Третий

                Кто-то обучен считать время. Несчастный. Беспечность опавшего и тлеющего листа понятней и надёжней. Под ним новая жизнь поздней осени – притягательный магнит грибного охотника. Никаких аллегорий!
                Обними меня, расцелуй, верни плодотворную силу, заставь, награди, услади и ублажи – ты не увлечение, не прихоть, не сиюминутное и не временное... ты на всю жизнь... на всю оставшуюся жизнь, потому что не сразу распознал, понял и поверил! И простишь! Непременно! Обязательно простишь... потому что и я тебе нужен... ты не можешь без увядания! И я тебе нужен! Твоей всесильности, всеобъёмности, неугомонности, твоей вечной страсти! Страсти жизни и превосходства... распахнись, я вхожу в тебя, врезаюсь, вливаюсь, оплодотворяю... я увяну с тобой – твоими листьями, полями, красками земли и неба... нет ничего труднее, чем понять тебя, поверить тебе, не убежать от тебя, не спрятаться... в запахе разложенных на хранение яблок, знакомых духов отзвеневшего летнего зноя, полинялых ситцев давнишней зимы... только весна может сбить с толку... но до неё ещё так далеко, что не знаешь – случится ли она... с тобой...
                Весна – любовница, осень – любимая.
                Лист бумаги – легче, запах ремонта – притупился, куст смородины рыжеет и не желает раздеваться, следы не расплываются и наполняются водой постепенно, отчего им больше доверия... ты прижимаешь меня к себе и уже не отпустишь, я знаю... спасибо, что ты делаешь всё так, что я могу тебе до конца отдаться и никогда не пожалеть об этом что бы ни случилось... я знаю, я знаю...
                Повторяй, повторяй всё на свете – шепчи, лепечи, бормочи, выстукивай по крыше и по стёклам – я не буду повторять: только слушать и верить... однажды брошу горбылину на топкое место и пройду, не смутясь, потому что не от тебя, а к тебе... и не тоской проверяется верность!
                Осенью не уходят – возвращаются! И если она не вернулась... ушла навсегда. И оставила мне только то, что накоплено, оказывается, поодиночке... и только последний солнечный день может проявить это, когда опали листья, даль пуста, как дырявый карман, небо нескромно бесцветно, вода потеряла стыд и стала хамелеоном... всё проясняется, открывается, чистит себя, чтобы глубже промыли дожди, полнее наполнил ветер и осевшее до последней пылинки исчезло бесследно. Нельзя занимать чужое место. То, что приросло, не опадёт, не уплывёт, не исчезнет и... не откроется... засушенный лист теряет сначала запах, потом цвет, потом выкрашивается между утончившихся жилок, и заместить его нечем... остаётся его ладонь на выцветшем листе бумаги...
                Предзимье гудит и бормочет – нет времени праздности – всё прожитое,  сокровенное стало доступно. Ненадолго... чтоб сохраниться навсегда...

Четвёртый

                Критики сильнее, ибо ничего не создают. А день ударяет по рельсу непрерывно: голой веткой, застывшими каплями, тугим ветром... и гонг зовёт глухо, но уверенно. Он набирает силу, ищет резонанс, созвучия для аккорда, краски для подарка... вибрирует над осевшим сугробом прошлого, над посеревшей памятью, над первым ростком, пробивающимся из-под них...
                Я не верю.
                То, что ушло, было лучше. И лучше, что оно не вернётся... не дай Бог искать, что изменилось, потускнело, почерствело, расцветилось, оказалось совсем другим... поэтому милее однолетние цветы... и не надо закапывать луковицы, хранить и переживать... всё взойдёт, что принесёт новый день... пусть старый ничего не оставил... зато превосходно ожидание... но что это, что? Почему: "...здесь мы были в первый раз вместе", "...а тут осталась лунка нашего костра"...
                Если вскочить в самолёт и всё равно куда! Ещё отчётливее издалека оставленные навсегда и безнадежно под снегом и дождями следы... отчего, зачем...
                Крапива пробивается у забора в запущенном малиннике, но я не трогаю её и не рву с корнем, чтобы не повредить новые светлые ветки, которые мне принесут лакомую ягоду... я выламываю сушняк, кладу на тлеющие угли и потом пытаюсь увернуться от смолистого дыма. Но куда ни пойду вокруг, он настигает меня, будто чья-то воля направляет порывы и заставляет пропитаться сгорающим навсегда до светлого пухового пепла... не увернуться, не уклониться... только уйти совсем в новые запахи на опушке и дальше вглубь по колее, оставленной на просеке трактором, тащившим стволы повалившихся деревьев.
                Может быть, это и нужно только? "Что делалось, то и будет делаться..."
                Одному...через поле, через рельсы, к посёлку, мимо станции, по опушке леса, спускающегося по склону к заливному лугу, а там по тропинке к ручью ещё бурному, широкому и мутному... скоро он промоется, попрозрачнеет и сможет уделить тебе внимание...
                Ну совершенно ни при чём тут ассоциации и метафоры, и времена года легко переставляются... я же не торможу время, не заставляю реки пятиться против  течения, не осушаю болота и не обводняю пустыни, хотя весна легко делает это каждый год без спроса и подготовки! И ей всё равно, кто пойдёт за ней, сколько... нет возможности остановиться... можно сколько угодно оглядываться, запоминать дорогу, приметы, ощущения, запахи, звуки... бесполезно...
                Но мы почему-то только и делаем это.

6 июня 2007 г.
170 день рождения Пушкина после его смерти